Вклад художественного перевода в развитие языков и литератур

Вклад художественного перевода в развитие языков и литератур особенно велик, если рассматривать его не только как обмен идеями, но и как обмен идейностью художественных форм, если мы, анализируя подлинник и переводя его на другой язык, будем глубоко понимать связь языка и мысли, понимать то, что «в строе речи, в частности, в применении тех или других частей речи, в эпитетах, в метафорах, в сравнениях, в устойчивых особенностях синтаксиса, во всем этом сказывается характерное для автора восприятие жизни, понимание человека».

Это положение А.В. Чичерина, получившее распространение в современном литературоведении, представляется нам весьма важным и для теории и практики художественного перевода. От глубокого понимания иноязычного произведения как органического единства образного мышления/художественной речи зависит новое воссоздание этого единства на другом языке.

При этом отмечаются как явные совпадения или несовпадения (качество), так и скрытые устойчивые и типичные для каждого языка количественные изменения, которые становятся также и новым качеством языка, влияющим на текст перевода. Так, значительно меняется и понятие нормы языка. Если мы изобразим два взаимодействующих при переводе языка в виде кругов, заходящих друг на друга их общими частями, то понятие нормы в языке перевода будет все время смещаться от центра в сторону языка оригинала.

Язык перевода как бы старается, конечно, в той мере, в какой это возможно, адекватно облечь языковые формы оригинала. И делается это из стремления переводчика перенести в перевод вместе с мыслью по возможности и ее языковую форму, настолько на него влияет иноязычное произведение как единство образного мышления/художественной речи, которое он обязан воссоздать заново на другом языке. Характерно, что изменение нормы языка перевода отмечается также и в переводах нехудожественных текстов.

При художественном переводе, как впрочем и при других видах межъязыковой коммуникации, чрезвычайно актуализируются межъязыковые идиоматические отношения, охватывая сумму всех смысловых эквивалентов, т.е. всю оптимальную эквивалентность языков. Межъязыковых идиоматических отношений столько же, сколько возможно пар языков. Именно по этим каналам осуществляется естественное сближение народов и их национальных «картин мира» от языка к языку. Межъязыковые идиоматические отношения не являются гомогенным образованием. По своей структуре они свидетельствуют о несовпадениях в том смысле, что имеются сферы понятий и представлений с преобладанием лингвистической разносистемности, а потому и со многими семантическими несовпадениями.

При межъязыковой актуализации, создающей основу для формирования национальных языков, языков зональных и единого языка человечества, различно влияли способы перевода — дословный, вольный и собственно перевод.

В процессе сближения языков дословный перевод имеет тысячелетнюю практику переводов Библии и художественных произведений. Он до сих пор не преодолен в переводческой деятельности у нас и на Западе. Переводить дословно на какой-либо язык означает так или иначе обогащать этот язык иными семантико-структурными языковыми формами: специфические для языка подлинника обороты и речения, синтаксические конструкции передаются в языке перевода буквально, соседствуя, а иногда и конкурируя некоторое время с соответствующими оборотами этого языка, а затем перемешиваясь с ними.

Неважно, если при этом они звучат некоторое время весьма чужеродно, экзотично, но постепенно носители языка перевода привыкают к ним. Таким образом, и дословный перевод увеличивает общие части соответствующих языков. В отдельные периоды истории этот способ провозглашается чуть ли не образцом переводческой деятельности.

Еще Гете говорил: «Подстрочные переводы священного писания — прообраз и идеал всякого перевода». Русский переводчик «Илиады» Н.И. Гнедич в своем труде отталкивается от буквалистического перевода Библии, понимая, однако, его немаловажную роль в сближении языков: «Почтенные прелагатели Библии, по набожному образу мыслей, переводили слово в слово, не опасаясь оскорблять язык, еще не имевший словесности, и не думая, хорош ли такой-то оборот или нет. Но красоты подлинника выливались в переводе сами собою: следствие того, что язык славянский, как и русский, имея свободное словорасположение, легко перенимает и движение фраз или формы идей греческих».

Вольный перевод, хотя и является совершенно свободным от подлинника, т.е. предоставляет в распоряжение переводчика лишь его содержательную сторону и некое неполное художественное впечатление от него, тем не менее поощряет переводчика на разработку новых лингвистических возможностей языка перевода. Ибо новое содержание так или иначе приводит к определенным, новым открытиям и в области формы, может быть, даже в какой-то мере отдаленно аналогичным художественной форме оригинала. Третьим путем преодоления «проклятия вавилонского смешения языков» является собственно перевод, развивавшийся во все времена, но получивший особенно благоприятные условия в Советском Союзе.

Он утвердился у нас с самой практикой социалистического и коммунистического строительства, имеющей целью до предела развивать национальные языки и национальную культуру, благодаря чему и создается надежная почва для адекватного перевода, который в свою очередь создает более высокие, т.е. естественные, условия для сближения языков. При этом на основе языка оригинала безмерно расширяются все выразительные возможности языка перевода за счет всемерного развития всех его специфических особенностей и свойств.

А.Л. Кундзвич, сделавший так много и как переводчик и как теоретик перевода для украинского языка, справедливо утверждает: «Переводя, писатель изыскивает выразительные средства, до тех пор скрытые в языке. Видя перед собою образ, он на базе своих слов вводит в употребление новые переносные значения, неологизмы, крылатые слова, обозначает с помощью своей лексики новые понятия, перенимает средства — не лексику и не грамматический строй, а средства лаконизма, инструментовки, типизации образов, эмоционального напряжения — и вообще осваивает средствами своего языка культуру другого народа, следовательно, и культуру его языка».

Паннвиц, ратовавший даже за дословность, справедливо видит необходимость во взаимообогащении языков: «Наши переводы и даже самые лучшие из них исходят из ложного принципа: они пытаются онемечить индийский, греческий, английский, вместо того, чтобы обиндусить, эллинизировать и энглизировать немецкий язык … главная ошибка переводчиков состоит в том, что они удерживают случайный уровень своего языка, вместо того, чтобы развивать его самым радикальным образом дальше за счет чужого языка … У нас нет представления о том, в какой мере это возможно, до какой степени может изменяться всякий язык».

Приоритет в этом процессе принадлежит содержанию, в рассматриваемом случае — художественной мысли. Она приводит к определенным изменениям в языке, поскольку «мысль, усвоенная при помощи чужого языка, становится по-настоящему своей, когда она может быть выражена на собственном языке. При этом язык вовсе не остается безразличным к мысли. Он сам совершенствуется, чтобы стать в уровень с мыслью, ему еще незнакомой, и совершенствует, ибо во всяком случае (преимущественно на первых стадиях) приноравливает к местным условиям извне пришедшую мысль».

Собственно, художественный перевод и есть особенно трудный и сложный процесс преодоления лингвостилистической разносистемности языков в месте их сближения и в той сфере, где они обнаруживают наибольшую тенденцию к обособлению, к взаимоотталкиванию, к органической «несовместимости».

Употребляя фразеологию Карла Фосслера, можно следующим образом охарактеризовать этот процесс: «Всякий перевод осуществляется, так сказать, по велению инстинкта самосохранения определенного языкового коллектива. Перевод — оружие в руках нашего языка. Художественно совершенные переводы всякой национальной литературы следует рассматривать и оценивать как стратегические аванпосты, на которых дух языка данного народа противоборствует чужому, отвоевывая у последнего хитростью так много, насколько это возможно».

С другой стороны, художественный перевод вырабатывается и как основная форма творческого взаимодействия национальных литератур. По глубокому убеждению В.Я. Брюсова, «подлинное влияние на литературу оказывают иностранные писатели только через переводы». В письме к редактору одной азербайджанской газеты Максим Горький писал: «Идеально было бы, если бы каждое произведение каждой народности, входящей в Союз, переводилось на языки всех народностей Союза. В этом случае мы все быстрее научились бы понимать национально-культурные свойства и особенности друг друга, а это понимание, разумеется, очень ускорило бы процесс создания той единой социалистической культуры, которая, не стирая индивидуальные черты лица всех племен, создала бы единую, величественную, грозную и обновляющую весь мир социалистическую культуру».

В истории литератур многих стран были эпохи, когда роль художественных переводов была особенно велика, поскольку работа над ними способствовала становлению и развитию национального литературного языка. Перефразируя известные слова Алексея Суркова, можно сказать, что всякий литературный язык и всякая художественная литература, которые стали расправлять свои крылья, находили в переводах опору, без которой они не могли взлететь.

При этом признаком, характеризующим этот новый этап в истории литературных языков, был момент осознания роли родного языка, функционирующего во всех сферах общественной
жизни. Теоретически предполагают обычно следующие возможные ситуации: переводные произведения предшествуют в литературе появлению оригинальных, переводные и оригинальные произведения издаются в одинаковой степени, оригинальные произведения, достигая большого развития и получая широкое распространение, облегчают последующую публикацию переводов.

Рассматривая этот вопрос хронологически, можно отметить, что, например, почти все литературы европейской переводческой традиции начинаются фактически с переводов. Назовем только некоторые из них: румынская литература обязана своим появлением переводам славянских церковных сочинений, как немецкая — переводам церковных книг с латинского, рыцарских романов с французского, а лютеровский перевод Библии подготовил в Германии появление современной прозы. Во Франции принято умалять роль переводов. На самом же деле их значение как для французского литературного языка, так и для французской литературы огромно. «Перевод во Франции всегда играл первостепенную роль, всегда участвовал в становлении французского языка и французской литературы.

Первый дошедший до нас литературный лепет облекся в форму переложения латинских текстов — то были церковные проповеди, жития святых». Обильным переводам церковных книг и другой литературы обязана своим появлением древнерусская литература. Переводы приобрели особенно большое значение начиная со второй половины XVIII в., когда намечается новый период в истории русского литературного языка. Здесь мы напомним о переводческой и литературной деятельности хотя бы только Н.М. Карамзина, В.А. Жуковского, П.А. Вяземского, А.С. Пушкина, которые в ходе создания русского литературного языка и русской национальной литературы как бы перепробовали в переводах многие художественные образцы зарубежных литератур. Такие же свидетельства есть и в отношении армянской литературы. «…

Армянская оригинальная и армянская переводная литературы возникли одновременно полторы тысячи лет назад, в V в. Больше того — основоположники армянской оригинальной литературы сначала были переводчиками, а затем уже становились авторами оригинальных произведений». То же самое можно сказать и о грузинской литературе, история которой начинается в V в. с перевода Библии.

И в наше время на примере молодых национальных литератур можно убедиться, что именно художественный перевод является существенным условием, актом появления литератур. «Фольклор и устные традиции, при всем их богатстве, все же не могли быть единственным источником для таких фундаментальных жанров, как роман, драма, растущих на современной большой теме. И не случайно, что большинство крупных писателей молодых литератур — Ауэзов, Мусрепов, Сыдыкбеков, Баялинов, Кербабаев и др. — не только великолепные талантливые прозаики, но и первые переводчики русской и иностранной литературы на языки своих народов. Работа над классиками, переводы произведений, исторически значительных, — неотъемлемая черта внутреннего роста всех молодых литератур».

Затрагивая, в частности, вопросы развития казахской литературы, С.О. Талжанов говорит о всеобъемлющем влиянии русской литературы на казахскую литературу и приводит слова Мухтара Ауэзова из его предисловия к переводу романа «Дворянское гнездо», который считает себя как писатель обязанным переводу, особенно в области синтаксиса. «Благодаря точному переводу произведений великой русской классической литературы я, писатель-переводчик, сам стремлюсь научиться мастерству на этих прекрасных образцах, хочу непосредственно познакомить нашу читательскую общественность со всеми конкретными особенностями этого мастера.

Поэтому надо стремиться к точной передаче Тургенева тургеневским синтаксисом, Гоголя — гоголевским синтаксисом, Толстого — его собственными сложными ступенчатыми периодами речи, точно так же и Шолохова — со всеми особенностями его стиля. … Мы обогатили свою языковую культуру опытом высокоразвитой русской культуры построения фразы». По той же причине М.М. Расули подчеркивает первостепенную важность художественного перевода для узбекской литературы. «Во многих статьях, опубликованных в узбекской печати, подчеркивалось, что художественный перевод становится одной из центральных проблем литературной жизни».

Собственно, что происходит между национальными литературами при обмене художественными произведениями? Фактически здесь происходит обогащение одной литературы за счет другой не только всегда в чем-то новым, огромным миром другого народа, энциклопедией его жизни и судьбы со всеми ее взлетами и падениями, но и своеобразной энциклопедией выразительных средств художественности, ибо во всякой национальной литературе представлено множество своеобразных стилей, жанров и писательских манер.

«Переводя художественное произведение, написанное на языке с богатой литературной традицией, на язык, литературная традиция которого менее обширна и менее прочна, писатель развивает свой родной язык. Он стремится обнаружить в менее развитом языке средства, которыми уже располагает более развитой в литературном отношении язык». Таким в сущности является первоначальный этап развития литературного языка.

В дальнейшем идет освоение только своеобразия, поэтому языки взаимно обогащают друг друга независимо от того, на какой стадии развития они находятся. При этом всеми признается, что выразительные возможности языка должны вырастать из его же исторических национальных традиций, нередко весьма отличных от традиций языка, с которого осуществляется перевод. Из живого общения литератур через художественный и даже филологический переводы люди приучаются открывать для себя «кровь поэзии» каждого народа и перегонять ее по капиллярам своей нации.

Эта «кровь поэзии» привлекала и привлекает во все времена и во всех странах переводчиков — этих общечеловеческих и художественных полномочных представителей народов в наивысшем объединении людей — в мировой литературе, с другой стороны, и читателей произведений своей литературы в иноязычных переводах. Как-то Л.Н. Толстой, прочитавший поэму «Цыганы» по-французски, почувствовал заново всю силу поэтического гения А.С. Пушкина. «Кровь поэзии», разлитая в языке воспринимающей литературы, с не меньшей силой ощущается и авторами произведений, переведенных на этот язык.

Прочитав «Фауста» во французском переводе Жерара де Нерваля, Гете писал: «По-немецки мне уже не хочется перечитывать «Фауста», но в этом французском переводе все опять на меня производит впечатление и кажется свежим, новым и острым». Знакомясь с латинским переводом «Германа и Доротеи», Гете был вынужден признать превосходство перевода над оригиналом: «По-латински (поэма) мне представляется благородней, словно … по форме своей возвращается к
первоисточнику. Свои мысли и творчество я видел здесь отраженными в более совершенном языке».

Примеры подобных свидетельств можно было бы сколько угодно продолжать. В этой связи необходимо отметить и другое: сотворчество автора и переводчика. Последний в своем языке находит такие краски, которые еще больше подчеркивают достоинства подлинника. А.М.Лейтес замечает: «Другой язык — благодаря отдельным своим особенностям и таланту переводчика — становится способным лучше, острее, сильнее выразить то же самое, что хотел сказать на своем языке автор оригинала».

Таким образом, благодаря различным видам межъязыковой коммуникации и ее наивысшей форме — художественному переводу может исполниться величайшая мечта человечества, о которой писал Эдмон Кари: «Быть может, однажды мировая литература сменит наши фрагментарные национальные литературы, как это предсказывая Гете. Быть может, возникнет более высокая действительность, обогащенная многократным взаимодействием и той более благородной субстанцией, которые заменят ценности, нам дорогие еще сегодня и удерживающиеся благодаря своим противоположностям.

Тогда будет управлять миром без раздора и войны новое человеческое общество. Оно принесет с собой язык, который не будет ни французским, ни английским, ни русским, ни эсперанто, а язык, который будет воплощать этот гармонический век. Терпеливая работа переводчика подготавливает наступление этого века. Хотя переводчик и живет за счет различий между языками (т.е. он существует благодаря им!), он работает как раз над тем, чтобы уменьшить эти различия».